Интересная статья о моем любимом писателе Михаиле Булгакове , хочу поделится с Вами статьей автор
Ирина ЛЫКОВА . Она блестяще описала некоторые моменты биографии Булгакова Михаила Афанасьевича..Надеюсь Вам будет интересно.
Две женщины (Елена Шиловская и Любовь Белозерская) считали себя вдовами
Михаила Афанасьевича, и еще, наверное, с десяток — музами и прототипами
его Маргариты. И только первая жена Булгакова, Татьяна Лаппа (по
последнему мужу — Кисельгоф), долгое время держалась в тени …
МАРГАРИТА
Булгакова давно уже не было в живых, когда “Мастера и Маргариту”,
наконец, опубликовали в журнале “Москва”. Маргарита Петровна Смирнова,
женщина пожилая, но все чудно красивая, прочла и ахнула: “А ведь это про
меня! В каком же году это было? В тридцать шестом, или в тридцать
седьмом, а, может, в тридцать восьмом?”
В тот день она, никуда не торопясь, шла по Мещанской улице, наслаждаясь
неожиданной свободой: дети на даче, муж в командировке. Пахло весной,
солнце сияло, все кругом было звонко и весело, и Маргарита, сменив,
наконец, тяжелую шубу на щегольское пальто, шла легко. В одной руке,
обтянутой длинной шелковой перчаткой, она несла ветку мимозы, в другой —
сумочку с вышитой бисером желтой буквой “М”. “Помедлите минутку! — взял
ее за локоть какой-то мужчина. — Дайте же мне возможность
представиться! Меня зовут Михаил Булгаков”. Маргарита Петровна окинула
его взглядом: небольшого роста, глаза синие, лицо подвижное и нервное,
как у артиста. Разговор завязался сам собой — как будто эти двое знали
друг друга всю жизнь, и расстались только вчера. Они шли, не замечая
города, и несколько раз миновали переулок, куда Маргарите надо было
сворачивать к дому. Постояли на набережной. Подставив ветру лицо, она
сказала, что любит стоять на носу корабля — словно летишь над водой, и
делается так хорошо, озорно... Потом говорили о современной литературе, и
о весне, и о том, что он, кажется, видел ее несколько лет назад в
Батуми (“Это правда, я была там с мужем”), и о том, что у нее грустные
глаза… Маргарита Петровна созналась: ее муж, инспектор железных дорог —
человек скучный и бесконечно чуждый ей.
Условились встретиться через неделю. Она вошла в свой дом, оглядела его,
как будто не узнавая, бросила взгляд в окно: Булгаков стоял на улице и
шарил глазами по этажам. Всю неделю Маргарита Петровна ходила как в
тумане. Решила: пока не поздно, нужно все это прекратить! “Я вас никогда
не забуду”, — сказал ей на прощание опечаленный Булгаков. Он остался на
месте, Маргарита пошла прочь…
МАРИЯ И ЛЮБОВЬ
Мария Георгиевна Нестеренко держала журнал “Москва” на видном месте и,
перечитывая рассказ Мастера о том, как Маргарита приходила к нему на
свидания в его полуподвальчик на Арбате, узнавала каждую мелочь и
радовалась: “Как это мило, что Мака описал наш с ним роман!”
Впрочем, в жизни все было наоборот: в полуподвале жила сама Маруся
Нестеренко, а Булгаков к ней приходил. С улицы нужно было идти через
дворик, мимо трех ее окон на уровне земли. И Маруся всегда по башмакам
узнавала, кто идет. Часто Булгаков стучал носком башмака по стеклу, и
она шла открывать. Она звала его “Мака”. Впрочем, в те времена Булгакова
так звали все — с легкой руки его тогдашней жены, Любови Евгеньевны
Белозерской.
“Блестящая женщина, но Мака с ней несчастлив”, — считала Маруся.
Белозерская — остроумная, светская женщина, гостеприимная и кокетливая.
Она вечно была чем-то увлечена: то верховой ездой, то автомобилями, и в
доме толклись какие-то жокеи... А Булгаков был нелюдим, все больше
тосковал — его не печатали, пьесы запрещали, и в газетах то и дело
затевали травлю. Дело кончилось фобиями: Булгаков боялся то улицы, то
темноты, то сырости… Однажды ползал по углам на четвереньках — в халате,
в колпаке, с керосинкой в руках — ему все казалось, что квартиру нужно
просушить. Вошла Маруся, Михаил Афанасьевич сказал: “Умоляю, не говори
Любе”. Боялся, что жена станет смеяться над ним со своими гостями.
Телефон у Булгаковых висел над письменным столом, и Белозерская все
время болтала, мешая мужу писать. “Люба, так невозможно, я работаю!”, —
сказал он однажды. А она ответила: “Ничего, ты же не Достоевский”…
…“Чушь, — сказала постаревшая, но по-прежнему весьма светская Любовь
Евгеньевна Белозерская, когда ей передали, что Маруся Нестеренко считает
себя прототипом булгаковской Маргариты. — Мака никогда не относился к
ней всерьез”… Белозерская прекрасно понимала, что за женщина на самом
деле описана в романе: зеленые глаза с легкой “косинкой”, черные брови
дугами, кожа, будто светящаяся изнутри, и буйный нрав, и хохот — это же
портрет самой Любови Евгеньевны в молодости! И ведь это ее Мака любил до
самозабвения, когда начинал писать свою главную книгу!
ЕЛЕНА
Елене Сергеевне — третьей и последней жене Михаила Афанасьевича
Булгакова — не было нужды ждать публикации в журнале “Москва”. Она
читала “Мастера и Маргариту” по мере написания, а со временем просто
выучила роман наизусть. Да и как могло быть иначе, если книга написана о
ней самой! Мишенька описал все с почти документальной точностью: Елена
Сергеевна жила, как у Христа за пазухой, не зная ни в чем отказа, не
прикасаясь к примусу... У нее был красивый, любящий и высокопоставленный
муж — полковник Евгений Александрович Шиловский (ему покровительствовал
сам маршал Тухачевский!) Узнав о тайном романе жены с Булгаковым,
Шиловский грозил пристрелить обоих, клялся, что в случае развода не
отдаст Елене Сергеевне детей. Влюбленные решили расстаться, и долгие
месяцы не видели друг друга, но их любовь не слабела… И вот, оставив
отцу десятилетнего сына Женю и забрав пятилетнего Сережу (формально тоже
сына Шиловского, но поговаривали, что на самом деле он от Тухачевского,
на которого, кстати, очень похож), Елена Сергеевна переехала к
Булгакову. Когда ее вещи стали грузить в машину, Шиловский без фуражки
кинулся со двора, чтобы не видеть отъезда. Нянька детей завыла в голос.
Это был самый настоящий скандал, и московская элита долго смаковала
подробности.
Восемь лет Елена Сергеевна прожила с Михаилом Афанасьевичем. И были
засушенные розы в письмах друг к другу. И бал (у американского посла в
зале с колоннами, залитом светом прожекторов, с фазанами и попугаями в
клетках, с ворохом тюльпанов и роз), где Елена Сергеевна царила в сшитом
по случаю вечернем платье, темно-синем с бледно-розовыми цветами. И
шелковая шапочка Мастера, сшитая ее собственными руками, тоже была…
Елена Сергеевна любила Булгакова, умела сопереживать, была верна, и
считала, что всем этим заслужила право называться его единственной
музой. А что касается той отверженной, униженной и, конечно, давно
забытой женщины, которую Булгаков звал в последние часы своей жизни —
так ведь мало ли что привидится умирающему человеку в бреду! “Миша, твоя
жена теперь я. И я здесь, с тобой, — уговаривала его тогда Елена
Сергеевна. — А Таси здесь нет. Ты развелся с ней больше пятнадцати лет
назад”. Но больной не слушал и, кажется, совсем не узнавал жену: “Тася,
где она? Пусть Леля (Елена, младшая сестра Булгакова ) позовет ее. Если
Тася не приедет, я не стану жить!”
ТАСЯ
— Неужели правда не станешь жить? — Саша Гдешинский со смесью ужаса и уважения глядел на товарища.
— Не стану! — твердо сказал семнадцатилетний Миша Булгаков. — Вот
достану револьвер, и застрелюсь к черту! Понимаешь, душа болит
бесконечно. Она должна была приехать на Рождество, и вот, не приедет,
родители не пускают. А, вдруг она вообще никогда не приедет?! А вдруг
полюбит другого?! Ну не могу я больше терпеть эту неизвестность!
Наспех распрощавшись с Булгаковым, Гдешинский бросился на почту. И
полетела в Саратов телеграмма: “Телеграфируйте обманом приезд. Миша
стреляется”…
… Полугодом раньше пятнадцатилетняя Татьяна Лаппа гостила у тетки в
Киеве, и познакомилась с гимназистом восьмого класса, шестнадцатилетним
Мишей Булгаковым. Ох, не даром Тасина мать не скупилась на зуботычины
(“За что, мама?” — “У тебя глаза порочные! Так и буравишь ими мужчин!” —
“Я не виновата, мама! Просто я подросла!”) — виновата или не виновата,
но только колдовские глаза были у Таси! Посмотрел в них Миша, и пропал.
Взявшись за руки, через шумный Купеческий сад брели в безлюдный Царский —
целоваться. “Ты ведьма, ты свела меня с ума”, — шептал Миша…
…Родители перехватывали их письма друг к другу, отнимали у них
железнодорожные билеты, запирали на замок… Влюбленные увиделись только
через три года! Они стояли на вокале и целовались у всех на виду. Люди
говорили: “Надо же, неужели в наше время еще встречается такая любовь —
нерассуждающая, не знающая стыда, как у Ромео с Джульеттой?!” Что ж, с
любовью Миши и Таси скоро пришлось смириться даже их родителям; и дело
стремительно двигалось к свадьбе. Варвара Михайловна — Мишина мать —
велела молодым поститься перед венчанием. Но, отобедав пустой картошкой в
семье, жених с невестой ехали в ресторан, оттуда — в оперу (“Руслан и
Людмила”, “Аида”, чаще — любимый обоими “Фауст”), а уж оттуда — в свою
съемную комнату. Варвара Михайловна была очень недовольна, что молодые
еще до свадьбы живут вместе, но поделать ничего не могла…
25 апреля 1913 года Михаил и Тася обвенчались в Киево-Подольской
Добро-Николаевской церкви. Булгаков надел на венчание Тасин золотой
браслет — он почему-то был уверен, что эта безделушка приносит счастье
(потом он еще не раз надевал браслет: на выпускные экзамены в
университете, и когда ему грозила смертельная опасность, и когда ему
слишком долго не платили гонорар за рассказы, и просто когда хотел, чтоб
ему повезло в казино). Было много цветов, особенно нарциссов. А вот
фаты на невесте не было, белого платья тоже (деньги, присланные отцом на
свадьбу, Тася потратила), и под венцом она стояла в полотняной юбке и
блузке.
Варвара Михайловна вздыхала: “Безбожники! Не кончится добром такой
брак!” — она догадывалась, куда пошли Тасины “свадебные” деньги.
Врачебное вмешательство определенного рода было в те времена делом
опасным и весьма дорогостоящим… Тася решилась на это, чтобы не думали,
будто она принуждает Мишу жениться.
МОРФИЙ
Оба деда Михаила Булгакова — священники, а отец, Афанасий Иванович, хоть
и не был рукоположен, зато преподавал в Киевской духовной академии.
Впрочем, когда в 1906 году он умер, выяснилось, что его дети, подчиняясь
веяниям времени, почти поголовно придерживаются атеистических взглядов.
И воскресные общесемейные чтения Библии как-то незаметно сменились на
литературные вечера: читали Пушкина, Гоголя и Толстого. Много
музицировали: Вера, Надя, Варя и Лена прекрасно играли на рояле, Николка
и Ваня — на гитаре. Старший из детей, Миша музыке не учился, но пел
приятным баритоном и вполне мог наиграть на рояле, к примеру, 2-ю
“Венгерскую рапсодию” Листа… По нечетным субботам давали журфиксы —
молодежь танцевала, пела, философствовала.
В августе 1915 года в безмятежную жизнь Булгаковых грубо ворвалась
война: курс медицинского факультета, на котором учится Михаил, выпустили
досрочно (фронту нужны врачи!). Не желая оставить мужа, Тася записалась
сестрой милосердия. Через шестьдесят пять лет, в интервью
литературоведу Леониду Паршину, она расскажет: “Там было очень много
гангренозных больных, и Миша все время ноги ампутировал. А я эти ноги
держала. Так дурно становилось, думала, сейчас упаду. Потом отойду в
сторонку, нашатырного спирта понюхаю и опять. Он так эти ноги резать
научился, что я не успевала… Держу одну, а он уже другую пилит”.
Через год Булгакову пришло новое назначение: земским врачом в Смоленскую
губернию, Сычовский уезд, село Никольское. Миша с Тасей обрадовались:
подальше от фронта, от рваных ран и ампутаций… По дороге от Смоленска до
места назначения радость куда-то испарялась: “Отвратительное
впечатление, — вспоминала Татьяна Николаевна в том же интервью. —
Во-первых, страшная грязь: бесконечная, унылая, и вид такой унылый.
Приехали под вечер. Ничего нет, голое место! Какие-то деревца…”.
“Ничего, выспимся как следует с дороги, наутро все будет выглядеть
повеселее”, — решили супруги. Но в эту ночь, как и во все последующие,
выспаться как следует им не удалось — привезли роженицу. Конечно,
ребенок шел неправильно, и Тасе пришлось под тусклым светом лампы
выискивать в учебнике “Акушерство” нужные места… Потом больные
потянулись нескончаемой чредой; доходило даже до 100 человек в день!
Однажды к Булгакову привезли ребенка с дифтеритом, и пришлось через
трубку отсасывать пленки из крохотного горла. Разумеется, Михаил
инфецировался, а противодифтерийная сыворотка обладала тяжелейшим
побочным действием: у Булгакова распухло лицо, тело покрылось сыпью и
зудело нестерпимо, в ногах — сильные боли. В качестве анастезии Булгаков
выпросил у фельдшерицы немного морфия…
За считанные дни он стал совершенно другим человеком, безумцем,
преследуемым галлюцинациями: ему все виделся какой-то гигантский змей, и
этот змей его душил, дробя кости. Спасти от змея могли только белые
кристаллы, и Михаил стал их рабом, позволил морфию вытеснить из своего
сердца все — даже любовь к Тасе. Так для супругов Булгаковых начался их
маленький частный ад…
Михаил заставлял жену ездить за морфием в город. “Кого же лечит доктор
Булгаков? — ухмылялись ей в лицо аптекари. — Пусть напишет фамилию
больного”. Если ей не удавалось добыть наркотик, или раствор был меньшей
концентрации, муж приходил в ярость. Браунинг Тася у него давно украла,
но все равно было страшно: Булгаков швырял в нее то шприцем, то горящей
керосиновой лампой. Однажды насильно вколол Тасе морфий (якобы, чтобы
облегчить странные боли под ложечкой, которые с некоторых пор мучили
ее). В его одурманенной голове засел страх, что Тася может выдать его
начальству, и таким образом он надеялся подстраховаться…. Вскоре после
этого случая Тася обнаружила, что снова беременна. В интервью Паршину
она сказала, что сама не захотела рожать ребенка от морфиниста и ездила
на аборт в Москву к профессору гинекологии Николаю Михайловичу
Покровскому (родному дяде Булгакова, ставшему прототипом профессора
Преображенского в “Собачьем сердце”).
Впрочем, десятью годами раньше Татьяна Николаевна рассказывала
совершенно другую версию (а, может, речь просто шла о двух разных
случаях?) В книге Варлена Стронгина, написанной на основе нескольких
интервью с Татьяной Николаевной, этот эпизод рассказан примерно так:
своей беременности Тася была рада,сказала: “Миша, у нас будет чудесный
ребеночек!”. Муж помолчал немного, а потом сказал: “В четверг я проведу
операцию”. Тася плакала, уговаривала, боролась. А Миша все твердил: “Я
врач и знаю, какие дети бывают у морфинистов”. Таких операций Булгакову
делать еще не доводилось (да и кто мог бы обратиться к земскому врачу,
лечащему одних крестьян, с подобной просьбой?). И, прежде чем натянуть
резиновые перчатки, он долго листал свой медицинский справочник…
Операция длилась долго, Тася поняла: что-то пошло не так. “Детей у меня
теперь никогда не будет”, — тупо подумала она; слез не было, желания
жить тоже… Когда все было кончено, Тася услышала характерный звук
надламывания ампулы, а затем Миша молча лег на диван и захрапел.
Тому, что произошло дальше, нет другого объяснения, кроме мистического.
Говорят, Тася, атеистка с гимназических времен, вдруг стала молиться:
“Господи, если ты существуешь на небе, сделай так, чтобы этот кошмар
закончился! Если нужно, пусть Миша уйдет от меня, лишь бы он излечился!
Господи, если ты есть на небе, соверши чудо!” И чудо произошло… Дойдя до
16 кубов в день четырехпроцентного раствора морфия, Михаил вдруг
надумал ехать советоваться к знакомому наркологу в Москву. Шел ноябрь
1917-го, в Москве пожаром разгоралось восстание. Под ногами свистели
пули, но Булгаков их не замечал, и вряд ли даже сознавал, что в России
происходит что-то страшное: он был поглощен своей собственной, частной
катастрофой. Что именно Михаилу Афанасьевичу сказал тогда московский
доктор — неизвестно, но только с той поездки Булгаков стал понемногу
уменьшать ежедневную дозу наркотика.
В 1918 году вернулись в Киев. Дела там творились страшные: один за
другим 18 переворотов, и дом №13 перешел на осадное положение: не
известно было, кто кого и под каким лозунгом придет убивать нынешней
ночью. Однажды в дом проникла целая стая обезумевших от голода крыс, и
Михаил с братьями гоняли их палками. В другую ночь пришли синежупанники,
обутые почему-то в дамские боты, а на ботах — шпоры. Шарили под
кроватью, под столом, потом сказали: “Пойдем отсюда, здесь беднота,
ковров даже нет”. В этом хаосе морфий продавался уже совсем без рецепта и
стоил не дороже хлеба, но Булгаков держался.
— Да, Тася, да, — однажды сказал он, заметив недоверчиво-счастливый взгляд жены. — Начинается отвыкание.
Миша, я знала, что ты человек достаточно сильный.
Булгаков усмехнулся. Он знал, что та стадия морфинизма, которую он
переживал еще несколько недель назад, лечению не поддается. Произошло
нечто необъяснимое — как будто вмешалась некая сила, которая хотела от
Булгакова не гибели, а жизни и неких великих свершений.
ВИНА
В автобиографии Булгаков напишет: “Как-то ночью в 1919 году, глухой
осенью, едучи в расхлябанном поезде, при свете свечки, вставленной в
бутылку из-под керосина, написал первый маленький рассказ”. Он начал
писать много и серьезно во Владикавказе, во время службы военным врачом в
Освободительной армии. Когда красные входили в город, а деникинцы через
Тифлис и Батум бежать в Турцию, Булгаков как на грех заболел брюшным
тифом. Тасю уговаривали бежать, оставив мужа в городской больнице —
считалось, что шансов выжить у него все равно нет. Михаил терял
сознание, закатывал глаза — врач сказал: “Умирает”. Тася, конечно,
никуда не поехала, и сидела при муже почти неотлучно. “Ты слабая
женщина! — сказал ей Булгаков, едва оправившись. — Нужно было меня
вывезти несмотря ни на что!”. Он еще пытался что-то поправить: поехали в
Батуми, вел тайные переговоры о том, чтобы спрятаться в трюме корабля,
идущего в Константинополь… Тасе сказал: “Нечего тут сидеть. Где бы я ни
оказался, я тебя потом вызову. Поезжай в Москву”. Тася уехала в
уверенности, что расстается с мужем навсегда. Впрочем, с бегством в
Турцию ничего не вышло, и Михаил Афанасьевич приехал в Москву следом за
женой.
В Москве жизнь пошла по-прежнему: днем Булгаков где-то пропадал, все
пытался устроиться на постоянную должность, а ночами писал, и просил,
чтобы Тася непременно сидела рядом. От нервного напряжения у него
холодели руки, и он просил: “Скорей, горячей воды!” Она грела воду на
керосинке, и Булгаков опускал кисти в таз, из которого валил пар… А вот
прочесть жене написанное он решился только однажды: это была молитва
Елены, после которой Николка выздоравливает. Тася, уже подзабывшая, как
когда-то сама шептала: “Господи, если ты есть на небе…”, удивилась: “Ну
зачем ты об этом пишешь? Ведь эти Турбины, они же образованные люди!”.
Булгаков рассердился: “Ты просто дура, Тася”. За десять с лишним лет,
прошедших со времени их знакомства, в самой Тасе ничего не изменилось, а
вот в ее муже — очень многое…
Но было нечто, что осталось в Булгакове неизменным до самой смерти — это
его тоска по экзальтированной, романтической, ничем незамутненной
любви. Увы, в отношениях с Тасей все сделалось слишком сложным, все
переплелось: вина, раскаяние, жалость…. Словом, Булгаков стал изменять
жене — часто и вполне открыто. “У него было баб до черта, — скажет
Татьяна Николаевна в интервью. — Он говорил, что он писатель и ему нужно
вдохновение, а я должна на все смотреть сквозь пальцы. Так что и
скандалы получались, и по физиономии я ему раз свистнула”. А тут еще
вернувшийся из эмиграции Алексей Толстой все похлопывал Булгакова по
плечу: “Жен менять надо, батенька. Чтобы быть писателем, надо три раза
жениться”. “Знаешь, давай разведемся, — в конце концов сказал Булгаков. —
Для того, чтобы заводить нужные литературные знакомства, мне удобнее
считаться холостым”. “Значит, я снова буду Лаппа?” — спросила Тася,
думая только о том, чтобы не заплакать. “Да, а я Булгаков. — его голос
звучал как-то преувеличенно бодро. — Не сердись, Таська, очень трудно в
наше время остаться человеком верным и чистым. Но я никогда от тебя не
уйду!”
Новый 1924 год встречали у друзей. Взялись гадать: топили воск и
выливали в миску с водой. Тасе выпало что-то трудноопределимое:
“Пустышка”, сказала она. А вот Мишин воск застыл в виде двух колец.
Вернувшись домой, Тася плакала: “Вот увидешь, мы разойдемся”. Булгаков
сердился: “Ну что ты в эту ерунду веришь!” В то время он уже ухаживал за
своей будущей второй женой — Любовью Белозерской…
…Осенью того же года Михаил Афанасьевич пришел домой на Большую Садовую в
необычайно ранний час. Выпил залпом бокал шампанского, сказал: “Если
достану подводу, сегодня из дому съеду и вещи перевезу”. “Ты от меня
уходишь?!” — спросила Тася. “Да, ухожу насовсем. К Белозерской. Помоги
мне сложить книжки”. Любовь Евгеньевна Белозерская была знакома с
Буниным, Куприным, Тэффи, Северянином. Когда-то ей читал свои стихи
Бальмонт. Она только что вернулась из эмиграции и выглядела вполне
по-европейски, в отличие от Таси, давно распродавшей свои наряды и
драгоценности на толкучке.
Любовь Евгеньевну многие недолюбливали, а Тасе — сочувствовали, так что
Булгакову после оформления брака с Белозерской было даже отказано от
нескольких домов. Недоброжелатели сплетничали: Михаил Афанасьевич
променял Тасю на Белозерскую потому, что последняя больше подходит на
роль жены преуспевающего писателя, которым после постановки во МХАТе
“Дней Турбиных” надеялся стать Булгаков. Друзья сочувствовали: Михаил не
выдержал груза собственной многолетней вины перед Тасей, хочет
разорвать отношения, которые уже нельзя поправить… Но разорвать
оказалось сложнее, чем представлялось Булгакову… И Михаил Афанасьевич
все продолжал и продолжал ходить к бывшей жене. Тася, не имевшая ни
профессии, ни профсоюзного билета, отчаянно нуждалась, и он время от
времени приносил ей немного денег — впрочем, у него самого их тоже вечно
не было. Однажды он даже попросил Тасю заложить последнюю оставшуюся у
нее вещицу — тот самый золотой браслет, что, якобы, приносил ему
счастье. “Знаю, кому понадобились деньги, — сказала Тася горько. — У нас
тоже бывали трудные времена. Но я, кажется, никогда не заставляла тебя
выпрашивать чужие вещи. И не стыдно, Миша?” “Стыдно, Тасенька”, —
отвечал Булгаков.
Татьяна Николаевна решилась прогнать бывшего мужа, только когда он
принес ей номер журнала “Россия”, где опубликовали его “Белую гвардию”.
На первой странице она прочитала: “Посвящается Любови Евгеньевне
Белозерской”. Тася швырнула журнал Михаилу в лицо: “Когда ты писал этот
роман, с тобой рядом была я. Это я грела для тебя воду, я бегала на
базар продавать драгоценности. Наконец, это моя бабушка носила в
девичестве фамилию Турбина!” Булгаков был обескуражен. Ну попросила
Белозерская, он и приписал это дурацкое посвящение! Такая мелочь вовсе
не казалось ему важной по сравнению с грандиозностью события: его роман
издан!
СОН
Однажды Тася исчезла — с прежней квартиры съехала, у знакомых не
появлялась. Ходили разговоры, что она устроилась на стройку
разнорабочей. Потом она вообще уехала из Москвы в Сибирь — вышла замуж
за тамошнего врача, увы — неудачно. Когда Булгаков умирал, Татьяну
Николаевну найти так и не смогли. Но узнав о его смерти из газет, верная
Тася, конечно, помчалась в Москву. Поминки устроили у Лели. Другие
сестры — Вера, Надя и Варя — тоже съехались. А вот Елену Сергеевну не
позвали: семья Булгакова не признавала никаких его жен, кроме Таси…
Вскоре Татьяну Николаевну разыскал Давид Кисельгоф. Когда-то, еще в
бытность студентом юридического факультета, по случаю вхожим в
литературные дома, он смотрел на жену Булгакова с немым обожанием, чем
страшно раздражал неверного, но ревнивого Михаила Афанасьевича.
Оказалось, Давид все сорок лет помнил и любил Тасю, и в 1965 году, уже
пожилой женщиной, она в третий раз выходит замуж и уезжает жить в
Туапсе.
В московских литературных кругах о Татьяне Николаевне ходили странные и
противоречивые слухи: например, что она ведьма, что на письма не
отвечает, не принимает никого, уехала непонятно куда и вообще умерла. В
1970 году каким-то чудом ее разыскала исследовательница творчества
Булгакова Мариэтта Чудакова. Интервью, сделанное ею тогда с Татьяной
Николаевной, и еще другое — взятое на десять с лишним лет позже
литературоведом Леонидом Паршиным (он расспрашивал Тасю 15 дней подряд,
фонограмма потянула на 31 час!) — заполнили многие пробелы в биографии
великого писателя. Впрочем, были и еще интервью с первой женой
Булгакова. В одном из них она рассказывает свой сон. Якобы, покойный
Миша пришел к ней и сказал:
— Моя Маргарита — это ты. Ей передалась твоя способность к жертвенной
любви. Видишь, я исправил свою ошибку и посвятил тебе роман.
Но ведь в “Мастере и Маргарите” нет никакого посвящения…
— Не мог же я обидеть еще одну женщину, которая была рядом со мной. Но ты прочитай внимательно — книга написана о тебе…
Впрочем, как выяснилось позже, некоторые “интервьюеры” Татьяны Кисельгоф
на самом деле с ней даже не встречались, и что из написанного — правда,
теперь уже не узнать — 10 апреля 1982 года в возрасте 90 лет Татьяна
Ивановна скончалась.
Спасибо автору статьи ИринеЛЫКОВОЙ за ее работу.
Сайт Ирины Лыковой http://kymiry-xx-veka.narod.ru/
Иллюстрации к «Мастер и Маргарита» Данилы Жирова